![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif){kind=small}
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
zelestina- У тебя глаза полумесяцы... как у твоей мамы...- отец хрипел сдавленно, поминутно откашливая бордово-серую слизь. - И улыбка у тебя тоже ее. Она так же улыбалась мне, когда уходила...
- Отец, тебе нельзя много говорить сейчас. Отдохни. Вот приедем домой и ты мне все-все про маму расскажешь - Джу улыбалась сквозь слезы, подтыкая тонкое больничное одеяло под дряблые ноги отца.
- Нет, моя фарфоровая девочка, - Джу застыла в оцепенении: так отец в своих рассказах всегда называл маму, - нет, моя куколка, я не успею тебе уже ничего рассказать... - он снова зашелся кашлем, отхаркивая душу. - Я вижу Смерть. Я видел ее впервые в таких же полумесяцах, как и у тебя. Тогда я видел ее в глубине зрачков твоей мамы... А теперь, я вижу ее отражение у тебя в глазах. Это МОЯ Смерть.
Джу отвернулась. Она не хотела, чтобы отец видел свою смерть в ее глазах. Не хотела, чтобы он обнаружил фальш в ее правильно сложенной улыбке. Она не хотела, чтобы он уходил...
Она не повернулась к нему даже когда предательский сплошной писк машины сменил его тяжелое дыхание. Она лишь слегка вздрогнула, но так и осталась сидеть, отвернувшись к белой больничной стене, с застывшей улыбкой и бегущими по щекам слезами.
На писк прибежали сестры, врач, санитары. Они суетились вокруг немощного тела, ставшего еще легче с утратой души. Сначала Джу сидела незаметная для всех. А потом какой-то шибко шустрый санитарчик ("Новенький, наверное" - подумала Джу) заметил ее и попросил покинуть палату. Она послушно вышла на ватных ногах в коридор. 20 секунд она сомневалась, а потом развернулась резко на каблуках, желая вернуться, но... дверь захлопнулась. Обычная белая дверь с небольшим окошком. Дверь, которая разделила семью на живых и мертвых. Навсегда...
Похороны. Поминки. Добрые слова и искренние слезы. Джу ничего не замечала. Она совсем не плакала. Все говорили ей: "Поплачь, легче станет". А ей не было тяжело. И легко тоже не было. Ей было никак. Она продолжала пить по вечерам чай, как раньше с отцом. Теперь надо было просто ставить на одну чашку меньше. А так, ничего не изменилось.
Это случилось через два месяца. Они пришли домой. Со смехом разложили на полу краски и длинные рулоны обоев. У Джу зазвонил мобильный. "Да, сэр. Хорошо, сэр. Нет, совсем никих проблем, сэр. Прямо сейчас и поеду". Она виновато оглянулась на Андрэ:
- Извини, мне надо срочно подскочить в оффис. Надо переслать факс Манфреду в Японию. Я буквально туда и обратно.
- Не беспокойся, - Андрэ стягивал через голову свитер, - я пока начну, а ты присоединишься попозже. Идет?
- Спасибо! Хочешь, я куплю гвоздичного печенья к чаю?
- И ты еще спрашиваешь?! Ты же знаешь, что за него я тебе не только квартиру, я весь дом отремонтирую! - смеялся Андрэ, закрывая за Джу дверь. - Тэксссс, с чего начнем?...
Факс отправлен, запах гвоздики из сумки щекочет нос, черные блестящие волосы покрыты снежной паутиной. Она пытается холодными пальцами вставить ключ, но он не поддается. В конце концов, она звонит в дверь.
- Иду, иду! - раздается смешливый голос с другой стороны двери.
- Давай быстрей, я совсем замерзла.
- Нет, сначала покажи печенье! Теперь проходи.
Джу стремительно прошла на кухню. Вдруг она застыла. Резкий поворот на каблуках. Дверь в спальню ее отца... она была оранжевой! Белое пятно, которое она помнила, исчезло. Вся комната излучала янтарно-салатовый свет, но Джу видела только оранжевую дверь. Вокруг нее суетливо радовался Андрэ: "Я подумал, может тут поставить напольную вазу с подсолнухами. А тут можно повесить деревянную птичку. А в этом углу..." - она не слышала его слов, она не видела его, она видела только оранжевую дверь.
Джу разрыдалась. Она бросилась к двери. Ногтями она стала сдирать свежую краску, пытаясь обнажить белезну. Она вырывалась из рук Андрэ, выла, как дикий раненный зверь. "Отец! Вернись!" После получаса борьбы с дверью, она упала обессиленная. Вся ее одежда была в рыжих пятнах, пальцы разодранны в кровь, глаза-полумесяцы покраснели и опухли, утратив свою экзотичность. Джу с ненавистью смотрела на дверь, на которой, несмотря на царапины и клочья краски под ней, так и не появилось ни одного белого пятнышка.
Теперь белая дверь закрылась действительно навсегда...
- Отец, тебе нельзя много говорить сейчас. Отдохни. Вот приедем домой и ты мне все-все про маму расскажешь - Джу улыбалась сквозь слезы, подтыкая тонкое больничное одеяло под дряблые ноги отца.
- Нет, моя фарфоровая девочка, - Джу застыла в оцепенении: так отец в своих рассказах всегда называл маму, - нет, моя куколка, я не успею тебе уже ничего рассказать... - он снова зашелся кашлем, отхаркивая душу. - Я вижу Смерть. Я видел ее впервые в таких же полумесяцах, как и у тебя. Тогда я видел ее в глубине зрачков твоей мамы... А теперь, я вижу ее отражение у тебя в глазах. Это МОЯ Смерть.
Джу отвернулась. Она не хотела, чтобы отец видел свою смерть в ее глазах. Не хотела, чтобы он обнаружил фальш в ее правильно сложенной улыбке. Она не хотела, чтобы он уходил...
Она не повернулась к нему даже когда предательский сплошной писк машины сменил его тяжелое дыхание. Она лишь слегка вздрогнула, но так и осталась сидеть, отвернувшись к белой больничной стене, с застывшей улыбкой и бегущими по щекам слезами.
На писк прибежали сестры, врач, санитары. Они суетились вокруг немощного тела, ставшего еще легче с утратой души. Сначала Джу сидела незаметная для всех. А потом какой-то шибко шустрый санитарчик ("Новенький, наверное" - подумала Джу) заметил ее и попросил покинуть палату. Она послушно вышла на ватных ногах в коридор. 20 секунд она сомневалась, а потом развернулась резко на каблуках, желая вернуться, но... дверь захлопнулась. Обычная белая дверь с небольшим окошком. Дверь, которая разделила семью на живых и мертвых. Навсегда...
Похороны. Поминки. Добрые слова и искренние слезы. Джу ничего не замечала. Она совсем не плакала. Все говорили ей: "Поплачь, легче станет". А ей не было тяжело. И легко тоже не было. Ей было никак. Она продолжала пить по вечерам чай, как раньше с отцом. Теперь надо было просто ставить на одну чашку меньше. А так, ничего не изменилось.
Это случилось через два месяца. Они пришли домой. Со смехом разложили на полу краски и длинные рулоны обоев. У Джу зазвонил мобильный. "Да, сэр. Хорошо, сэр. Нет, совсем никих проблем, сэр. Прямо сейчас и поеду". Она виновато оглянулась на Андрэ:
- Извини, мне надо срочно подскочить в оффис. Надо переслать факс Манфреду в Японию. Я буквально туда и обратно.
- Не беспокойся, - Андрэ стягивал через голову свитер, - я пока начну, а ты присоединишься попозже. Идет?
- Спасибо! Хочешь, я куплю гвоздичного печенья к чаю?
- И ты еще спрашиваешь?! Ты же знаешь, что за него я тебе не только квартиру, я весь дом отремонтирую! - смеялся Андрэ, закрывая за Джу дверь. - Тэксссс, с чего начнем?...
Факс отправлен, запах гвоздики из сумки щекочет нос, черные блестящие волосы покрыты снежной паутиной. Она пытается холодными пальцами вставить ключ, но он не поддается. В конце концов, она звонит в дверь.
- Иду, иду! - раздается смешливый голос с другой стороны двери.
- Давай быстрей, я совсем замерзла.
- Нет, сначала покажи печенье! Теперь проходи.
Джу стремительно прошла на кухню. Вдруг она застыла. Резкий поворот на каблуках. Дверь в спальню ее отца... она была оранжевой! Белое пятно, которое она помнила, исчезло. Вся комната излучала янтарно-салатовый свет, но Джу видела только оранжевую дверь. Вокруг нее суетливо радовался Андрэ: "Я подумал, может тут поставить напольную вазу с подсолнухами. А тут можно повесить деревянную птичку. А в этом углу..." - она не слышала его слов, она не видела его, она видела только оранжевую дверь.
Джу разрыдалась. Она бросилась к двери. Ногтями она стала сдирать свежую краску, пытаясь обнажить белезну. Она вырывалась из рук Андрэ, выла, как дикий раненный зверь. "Отец! Вернись!" После получаса борьбы с дверью, она упала обессиленная. Вся ее одежда была в рыжих пятнах, пальцы разодранны в кровь, глаза-полумесяцы покраснели и опухли, утратив свою экзотичность. Джу с ненавистью смотрела на дверь, на которой, несмотря на царапины и клочья краски под ней, так и не появилось ни одного белого пятнышка.
Теперь белая дверь закрылась действительно навсегда...
